Ви не самі у цій ситуації

Я приехал сюда после третьего срыва и честно не верил, что в этот раз будет иначе. Разница оказалась в том, что со мной никто не разговаривал как с пропащим. Евгений Юрьевич на первой же встрече объяснил, что со мной происходит физически, — и мне впервые стало не стыдно, а понятно. Самыми тяжёлыми были первые десять дней. Потом началась работа в группе, и выяснилось, что я не уникален в своей беде. Пять месяцев трезвый, вернулся на работу, дочь снова со мной разговаривает.

Я пришла сама, без сына — он тогда категорически отказывался лечиться. Думала, мне скажут: привозите, тогда и поговорим. Вместо этого Ирина Валериевна три встречи разбирала со мной, что я делаю не так: как я его спасала, платила долги и тем самым годами держала всё это на плаву. Было больно это услышать. Но через месяц сын сам попросил о помощи. Сейчас он четвёртый месяц в программе, а я наконец сплю по ночам.

Употреблял девять лет, дважды лежал в других клиниках — выходил, и через неделю всё возвращалось. Здесь впервые объяснили, почему так: снимать ломку и не менять ничего в голове — это то же самое, что красить стену с плесенью. Сергей Леонидович вёл меня с первого дня и ни разу не давал обещаний, которых не мог выполнить. Девять месяцев чисто. До сих пор хожу на группы — и планирую ходить.

Об игромании все говорят как о глупости, а не о болезни, — пока не увидишь кредиты, оформленные на твоё имя. Мы пришли с мужем вместе, и это оказалось правильным решением: работали и с ним, и со мной отдельно. Светлана Ивановна объяснила, что контролировать его телефон — не выход, и научила, как реагировать на срывы без истерик. Три месяца без единой ставки. Долги расписаны графиком, и мы их закрываем.

Стационар в Солонке — это за городом, и сначала меня это бесило: ни сбежать, ни исчезнуть на вечер. Через две недели понял, что именно в этом и был смысл. Михаил Михайлович держал меня на препаратах ровно столько, сколько было нужно, и не больше, — я боялся просто пересесть на аптечное. Минус от меня один: хотелось бы больше спорта в расписании. Во всём остальном — это самое честное место из тех, где я был.

Женщине признать это вслух намного тяжелее, чем мужчине, — тебя сразу списывают как мать и как человека. Я полтора года пила одна дома и была уверена, что никто не знает. Здесь не было ни одного упрёка, ни одного «как вы могли». Была арт-терапия, от которой я сначала отмахивалась как от ерунды, а потом именно на ней впервые расплакалась за много лет. Шесть месяцев. Сын вернулся жить домой.